Денис Иоффе

Конференция была озаглавлена: «Русская литература после падения коммунизма». Что уже само по себе содержало некую терминологическую (и, вероятно, скажут - казуистическую) проблему, весьма характерную для западного понимания России и российской истории. Казалось бы, известный факт: коммунизм в России построить не удалось, его там не наблюдалось никогда. Мы здесь имеем в виду именно ортодоксально-партийное, а не ажурно-свободное толкование политических систем. Да поможет нам Окшотт... Единственноe релевантное определение системы в данном контексте должно исходить из самой системы и её внутренних законов, а, как известно, советская идеологическая доктрина никогда на протяжении всей советской истории не называла существовавший строй коммунизмом (имели место разные обещания об «уже нынешнем поколении» и т.п., но официального признания так никогда и не последовало). Поэтому вовсе не законодательно важно, что разного рода посторонние и не имевшие отношения к официозу элементы (диссиденты, советологи и проч.) считали, что именно так должен выглядеть коммунистический строй во плоти, напрочь забывая, что самые строгие и утопические каноны жизни при коммунизме в России так и не были введены (ни полной отмены денежных знаков, ни чего иного похожего никогда не совершалось). Иными словами, при полном попустительстве педантов от исторической науки происходила и происходит замечательная контаминация этого слова с другими, несравненно более точными, в плане вербальных этикеток российского политического кошмара. В частности, если «коммунизма» в названии конференции заменить на «большевизма», историческая правда (пардон за невольную банальность-не-ко-двору постмодерновости) была бы в большей безопасности.

Тем не менее, для нас было достаточно важно с максимальной точностию уяснить границы тематики Иерусалимской конференции. Что имелось в виду под «коммунизмом» (большевизмом), и временем его падения (читай «упадка», или «осени» хейзинговского) в контексте литературных артефактов, кои предполагалось рассмотреть на съезде? По идее - август девяносто первого (возрадуйся солженицево!) должен был бы быть формальной хронологической границей поля исследования. Однако совершенно ясно, что весь идеологический базис постсоветской литературы заложен в годы «отмирания» режима и кроется во всей совокупности неофициальной (подпольной и полуподпольной) лит. парадигмы, из чего и должна бы развиться постбольшевистская художественная словесность. И в этом случае попытки рассмотрения этого базиса были бы отнюдь не лишними. Впрочем, все эти вопросы оказались совершенно напрасными, поскольку множество участников избрало темами своих докладов вещи исторически весьма отдалённые от падения системы (Зощенко чередовался с различными нарративами историй советской литературы, что сменялось экскурсами в израильски огеографившуюся русскоязычную литературу семидесятых, на смену чему неизменно приходил Мандельштам, который, к великому сожалению (в первую голову для него самого!), о падении большевизма явно слыхом слыша не . Поэтому так удивлённо отметил Борис Успенский в начале своей великолепной лекции, что он несколько наивно решил сделать своё сообщение, исходя из общей темы конференции, а не из каких-либо иных тематических перспектив. Как убедились слушатели иерусалимских чтений, конференция была де-факто посвящена русской литературе как таковой, не обязательно постсоветской.

Лекция профессора Сегала, явилась концептуально закономерной и весьма необходимой, после приветственных слов уважаемых гостей. Организатора конференции нельзя было упрекнуть в отходе от обещанной тематики. Его лекция дала необходимый панорамный взгляд на ту далеко не новую ситуацию с пониманием и определением местоположения русских авторов и отчасти популяции «интеллигентов» вообще в лабиринтах западного восприятия.

На завтра заседание открылось лекцией профессора Нива о релевантных сегодняшних представителях того, что он называл realismo magico. Так, был несколько неожиданно рассмотрен «случай с Харитоновым» в данном контексте. Жорж Нива, обладая универсальными знаниями во многих областях русской литературы (в особенности символистской её части) демонстрировал строгий научный подход, сдобренный присущим ему тончайшим самоироничным юмором.

Профессора Нива сменил Райнер Грюбель с замечательным, хотя, возможно, несколько сверх меры объёмным докладом на одну из самых волнующих широкий круг лиц тему - «Москва-Петушки». Демонстрируя полное владение сложнейшей ерофеевской идиоматикой и «нетрезвым» синтаксисом, профессор Грюбель пытался найти нужное определение контекстного «петуха», очерчивал карнавальную зону «освобождения», по примеру Франсуа Рабле с тонкой примесью Бахтина. Выявлялись разные смерти автора, вписанные в канву «поэмы». Доклад Райнера Грюбеля вызвал достаточно сильный резонанс в публике; сам лектор был позднее забрасываем самыми фантастическими вопросами, на которые зачастую не хотел ответить, следуя основным заповедям научного подхода, гласящим, что вести дискуссию можно лишь тогда, когда уже было заблаговременно произведен экскурс в соответствующую область, в то время, как поднимаемые вопросы иногда уводили отвечающего Грюбеля туда, где он ещё не успел побывать. Подобная позиция заслуживает суперлативного приятия и должна служить неплохим примером для многих любителей ведения разговора в отрыве от информативной значимости.

Профессор Грюбель был сменён на трибуне Майей Каганской. Несколько «ажурное» начало доклада, где вместо введения был зачитан некий (в известной мере произвольный) отрывок из «типичной», по мнению докладчицы, книги сегодняшней русской «фэнтэзи», оказалось вполне закономерной частью всего воспоследовавшего. Сообщение г-жи Каганской было уникальным в своём роде. Впервые на академическом форуме без тени смущения заявлялось докладчицей, что она не владеет всей информацией о выходящих в свет книгах жанра. Так её ознакомление с теми или иными экземплярами, помимо широко известных вещей, типа Перуновских томов, носит, в сущности, достаточно случайный характер. Так, пришлось услышать, касательно методологии выбора материала, высказывания типа: «Соседский мальчик случайно показал» и т.п. Главные же темы сообщения Каганской заключались примерно в следующем: Николай Гумилёв - сильнейший мотив среди необозримого моря русской фэнтэзи. Его используют в самых разных и фантастических ситуациях. Докладчица попыталась дать разграничение понятиям «фантастика» и «фэнтэзи». Одним из важнейших отличительных элементов здесь является понятие «астрала» и «ухода в астрал». Другой из наиболее заметных деталей сообщения Каганской несомненно была идея антисемитского подтекста всей фэнтэзи вообще и русской в частности. Идея астрала, других мифических моделей - сплошь скрытый антисемитизм. Но, что самоё любопытное, так это то, что г-жа докладчица нашла «нацистские мифологемы» даже у Толкиена. Впору бы согласиться, но с приставкой «анти» (антинацистские). Казалось бы - до сих пор приемлемый факт - весь пафос «Властелина Колец», с борьбой светлых/позитивных сил Средиземья против Царства Тьмы неприкрыто знаменует собой время и место борьбы «прогрессивного человечества» с нацизмом, ан нет, нам походя, как всем известный факт, говорится о нацисткой начинке одного из составителей Оксфордского Словаря.

Но хотя бы одно условие было соблюдено в этом докладе: он был сделан формально в соответствии с общей тематической заданностью конференции.

На место Майи Каганской заступил блистательный Александр Жолковский. С завидной элегантностью профессор Жолковский вводил своих слушателей в далеко не самый однозначный мир взаимоотношений литератора и власти. На примерах Зощенко и Пастернака были чётко показаны модели приспособляемости versus нонконформизма. Понятие страха теснейшим образом вплеталось в способы прочтения текстов того времени, относительно изначальной авторской интенции.

Сразу после перерыва на кафедру докладчика заступил один из значительнейших специалистов по наследию Велимира Хлебникова, русского и японского футуризма - профессор Жан Клод Ланн. Насколько существующая ситуация в русском литературном авангарде недавнего времени может быть сопоставлена с прошлым наследием ? Основное ударение в докладе было сделано на рассмотрение поэтики Льва Рубинштейна. Всё сообщение было сделано на замечательном «ассоциативном» теоретическом уровне.

С заключительным докладом выступил д-р Вайскопф. С впечатляющей ясностью мысли и строгостью очерчивания рассматриваемого материала, Михаил Вайскопф говорил о судьбах русскоязычной литературы в Израиле, в основном в семидесятые годы. Докладчиком были метко выявлены основные мотивы представленной им литературы: репатриация в Израиль как смерть: через Стикс да в край мёртвых, бурное воскрешение корневых Кнаанских мотивов и некий отход от позднейшего, по сравнению с истинно угаритским этнонаследием, иудаизма. Единственная подспудная проблема (о которой д-ру Вайскопфу был задан вопрос, но он его оставил без ответа) заключается в методологии художественного критерия - старой Жирмунско-формалистской проблеме определения художественности. Трудно было отделаться от ощущения некой условности, в академическом ракурсе, рассматриваемой Вайскопфом литературы: а насколько она утвердила себя в качестве однозначно непреходящей художественно-ценной парадигмы?

По окончании докладов наступило вечернее заседание, где профессор Чудакова вела круглый стол с заведомо условным названием «Русская литература и русское общество». На открытых диспутах в вечернее время можно было услышать самые любопытные реплики, иногда не самого академического склада.

Так, не совсем дружелюбно переговаривались А. Гольдштейн и А. Жолковский по поводу карнавализации и её освободительных пределов. Где последний неоднократно указывал на пустые словесные одежды своего оппонента.

Но наиболее интересным для нас, несомненно стало короткое и спонтанное выступление Нины Воронель. Её мысли сводились буквально к следующему. Г-жа Воронель свободно читает на двух языках - английском и русском. Причём сейчас, в сегодняшней ситуации, ей намного интереснее читать по-английски. Далее было заявлено, что ни один («нормальный») человек Сашу Соколова до конца прочитать не сможет. Но и это ещё не всё. Г-жа Воронель заявила, что если писателя не печатают, значит его нет, и что русская литература умерла безвозвратно. Писать же, по Нине Воронель, надо только «понятно» и никак иначе. Мы же, в свою очередь, ограничимся тем, что укажем лишь на некую «биографическую» проблему уважаемой ораторши, которая больше сообщила о себе самой, чем о литературе.

Небольшое выступление профессора Чудаковой ещё раз напомнило о старой проблеме взаимоотношений с властью. Не совсем уместный на научном форуме восторженный панегирик в адрес буквально всех «кормильцев» - Ельцина, Чубайса и прочих, выглядел искусственно и напомнил недавнюю аналогичную акцию Ж. Деррида, превратившего своё лекционное выступление в Тель-Авиве в проарабскую акцию стимуляции немедленного «мирного» прогресса и «дружественной гостеприимности».

Иногда, в прениях можно было с немалым удивлением рефлексировать по поводу академичности отдельных участников дискуссии. Так, не совсем было ясно, при чём здесь изучение литературного процесса, когда г-жа Каганская с микрофоном в руке вдруг начинала вспоминать, как она «маленькой девочкой слушала в киевских парках романтическую музыку». Как сказал один поэт: «Мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь». А другой, много поздний пропел «Девушки слушают радио / На площадях...». О ком это они?

Следующий день открылся лекцией одного из выдающихся исследователей поэзии и метрики - Михаила Гаспарова. Замечательное сообщение, блещущее утончённой и строгой мыслью, явившееся долгожданным примером концептуально законченной методологии ведения исследования. История рифмы приоткрыла некие неожиданные влияния политического климата на внутреннее развитие стихотворной формы. Классификация стиха по метру и явные изменения, связанные со сменой потенциального ценителя-покровителя. Вспоминался Аристотель и его мысли об изменениях песенного размера в ногу со сменой политического режима.

В том, что профессора Гаспарова на трибуне сменила несколько более молодая исследовательница из Иерусалима - д-р Нина Рудник, уже можно было бы усмотреть нечто малоблагоприятное для её восприятия аудиторией. И действительно, несмотря на впечатляющую массу примеров, докладчица не смогла однозначно завладеть вниманием своих слушателей, как прямое следствие отсутствия, в определённом смысле, некой внутренней слаженности и убедительности всего сообщения.

Очень интересное сообщение о Тимуре Кибирове сделал профессор Богомолов. Насколько был «прочитан» (принят) Александр Галич Кибировым и что это может означать в контексте проблематики творчества самого Галича.

Каждый, кто знаком с обычными мыслями Михаила Генделева о его самопричислении к именно израильским поэтам, его постоянной идеей о том, что глупо писать в Тель-Авиве, так же, как, скажем, в Самаре, не нашел для себя ничего нового в его докладе. Здесь не место анализировать ни идеи Генделева, ни его творчество.

Михаил Гробман интересен всегда. Но особенно интересен послеобеденный Гробман. Была некая символичность в том именно, что один выступил за другим. Что касается его доклада и его мыслей, то они в первую очередь страшно и неприкрыто субъективны, осознают это, не стесняются этого, и под прикидом живого представителя (Гробман - как - прикид (ветошь)) последнего(?) русского авангарда, бравируют этим. Его идеи сводятся к следующему: нехорошо «мастурбировать словами», нехорошо думать, что возможно следовать за русским футуризмом, чья «непогребённая мумия», смердя, живо свидетельствует о том великом ущербе, который причинен этому движению посредством его так называемых последователей. «Живой отголосок» «Голубой Кузьминско-Ковалёвской Лагуны», тем не менее, сделал доклад наиболее скудный на какие-либо конкретные примеры. «Нужно делать простое искусство», хватит умничать. Вот в чём по сути и заключалось сообщение тель-авивского «художника и поэта».

Доклад ещё одного «живого» - Анатолия Наймана, имел некий скандальный оттенок в виду неприкрытой злобной перепалки между ним и заседавшим профессором Сегалом, на тему той «фэнтэзи», которую Найман вроде бы пытался протащить вместо серьёзной лекции. Доклад же этого московского литератора был в основном посвящён ещё одному прочтению им Мандельштама, сделанному в целом достаточно бесцветно и малонаучно.

Лекция Владимира Новикова оставила очень яркое и интересное впечатление. Хотя и несколько сатирико-юмористического толка. Она публиковалась в доступной печати (единственная из всех лекций) и поэтому с ней нетрудно ознакомиться вблизи. Идея о разграничении писателей на «девственников», «циников» и проч. явно малоакадемична и отчасти спекулятивна, хотя её автор - один из немногих, кто не только не имеет недостатка в примерах, но и, по всей видимости, вообще может давать поистине энциклопедические справки касательно действующих русских литераторов. Профессор Новиков не стесняется делать некоторые заведомо спорные обобщения относительно того, что влияние Бродского на сегодняшних русских поэтов настолько велико, что каждое «молодое дарование» несёт на строгий суд знаменитого критика сплошь одни тяжко травмированные поэтикой Бродского вирши, копируя в особенности их размер. Отметим, что без особых трудов можно было бы в буквальном смысле завалить уважаемого профессора целыми стопками стихотворных форм, не только чрезвычайно далёких от музы автора «Части Речи», но и вообще его (Бродского), к стыду своему, по недогляду преступному, не читавших.

Вечернее заседание прошло под председательством Галины Белой. Как обычно, оно имело совершенно условное название («Традиции и современность - постсовременность»). Как всегда, каждый высказывался по тем вопросам, по которым считал нужным, и ни у кого не было с этим никаких проблем.

Александр Жолковский в прениях создал впечатление самого яркого явления конференции; интеллектуально острый и меткий в каждом своём выступлении он продолжал полемику с самыми разными оппонентами. Так, А. Гольдштейн упрекнул его в том, что он не указывает в своих работах куда литератору идти и как писать, не решая конкретных литературных задач, придавая своим писаниям малонужный (по А. Гольдштейну) академический лоск. А. Гольдштейн приводит пример формалистов, которые будучи валидными научными фигурами, тем не менее вели писателей к каким-то целям. Жолковский ответить Гольдштейну не успел. Нам остаётся только вопрошать в пустоту: а кого собственно вели учёные-формалисты? К их времени футуризм был в коматозном состоянии, а коли б и не был, трудно представить Эйхенбаума, Томашевского или Шкловского с Тыняновым и Энгельгардом, перстами указующих эстетический идеал Хлебникову, Шершневичу, Маяковскому или Крученых с Бурлюками да Лившицом. Современный же формалистам Хармс с друзьями-врагами меньше всего читал «Теорию поэтики» Томашевского (по Жаккару и Ямпольскому, на пример). Роман же Осипович, действительно писал псевдонимно авторизируемые вирши, но при этом мало кого уча. Зданевич, до всего доходил сам, десяток якобсоновых стихотворений на вряд ли можно рассматривать в данной связи, как несомненный первопроходческий источниковый катализ - Ильязд не «ушил» в смысле не напрягал раковины головы ни ради кого, был усам и сам. В том смысле, что существовал в своём крученыховском рае сорок первого накала - от лакировок трико через обкакальные словарчики и малохольные капоты до житий мамудийцев и железных франтов. Роман Осиповичем там слабо пахло в ипостаси его гарвардско-ученого и теоритезирующего бытия. Был, между тем, «Ромка», он никого ни в чём не поучал, даже Теодора Нетте… Поэтому, oчень любопытно было бы узнать конкретно как и на кого из действительно великих и самоценно оригинальных художников того периода повлияли формалисты. Думается, что даже случай с Пастернаком не особенно поможет в этом деле результативно-конкретными поэтическими примерами, о которых можно было бы со всей научной ответственностью заявить, что они созданы под влиянием формалистов. Учёные должны изучать художников, а не наоборот. Это не значит, что не может быть и по-другому, просто принципиально (в идейно-Платоновом смысле, если угодно) дела обстоят именно так.

В прениях многие мнения разделились на две группы по важнейшему вопросу методов ведения научного исследования в релевантной области. Профессор Сегал и д-р Вайскопф, принадлежа к одной из них, не сговариваясь, утверждали, что не имеет какого-то плодотворного смысла сегодня дискутировать о методах ведения научного исследования, «все проблемы методологии были решены тридцать лет назад»; другая же группа состояла из профессора Жолковского и примкнувшего к нему Наймана, которые с пламенным научным пафосом (да простит нас известный «поминальный» ритор) утверждали, что старые проблемные вопросы методологии вовсе не решены и процесс их отмирания явно затянется на многие годы.

Любопытнейшие реплики участников форума далеко не исчерпывались вышеприведёнными примерами. Майя Каганская заявила, что тот, кто не хочет заниматься массовой культурой, оказывается вне пределов любой духовной жизни сегодняшнего времени. «Ну сколько можно изучать Ахматову с Мандельштамом?». Выходит, что целая плеяда виднейших учёных современности не является задействованной в духовной жизни нашего времени. Академик Топоров (девятьсот страниц об одном лишь столетии духовной культуры Руси), профессор Иванов (Хетты, реконструкция протоиндоевропейской культуры, простирающаяся на полторы тысячи страниц), из присутствующих - профессор Гаспаров (снова - латинская культура), а в особенности - профессор Успенский, явно «выводящий» себя за пределы современной духовности (метафора у Мандельштама, сакрализация монарха, миф и имя, анти-поведение в культуре Древней Руси). Академики вообще «скучные» люди и занимаются «скучными» вещами, трудно им поспеть за массовыми новшествами сиюминутности.

День четвёртый (1 апреля) открылся фундаментальным сообщением Мариетты Омаровны Чудаковой, где весьма детально был произведён анализ взаимоотношений печатавшихся в советские «классические» времена авторов с властью. Кто и когда печатался, каковы были препоны и инструкции. Профессор Чудакова поведала о своих личных действиях, кои помогли в своё время провести в печать полулегальных, но уже единожды видевших свет Пастернака и Булгакова. Смущал некоторый отход от первоначальной темы-заглавия «Литература советской эпохи в постсоветском литературном процессе», поскольку рядом с наличием первой части заглавия начисто отсутствовала привязка к его второй части: о постсоветском литературном процессе уважаемой докладчицей сказано практически ничего не было. Вместе с тем докладчица заявила с трибуны одну очень важную в дальнейшем для нас вещь, а именно, что она весьма оскорбляется, когда её изыскания кем-либо называются «прозой», поскольку она по сути чистый филолог, вовсе не эссеист, и пишет только научным языком, только академические книги.

Галина Белая, сменившая Мариетту Чудакову, изменила обещанную в коммуникате тему доклада (который по её сообщению должен выйти в одном из номеров «Вопросов Литературы», в чей попечительский совет и входит уважаемая профессор) и зачитала доклад о некоторых конкретных научных и околонаучных критиках Мышления в литературоведении советского и постсоветского времени, демонстрируя строгую и конвенциональную методологию, хорошо знакомую по большинству академических изданий советского литературоведческого материка (кое-что об этом писал в одном своём эссе Виктор Владимирович Ерофеев).

После этого на трибуну вышел Игорь Павлович Смирнов. Его лекция на наш взгляд была наиболее интересной и оригинальной в интеллектуальном отношении из всех, зачитанных на конференции. Совершенно блестяще по ёмкости и абсолютной точности формулировок была дана краткая «идеологическая» историческая справка о постмодернизме. Оратор великолепно демонстрировал своё полное владение всем комплексом материалов на всех релевантных языках, относящихся к истории постмодернизма. Вместе с тем было с предельной чёткостью показано развитие идеи смерти человека (не только «автора») в литературе, могущей быть отнесённой к русскому постмодернизму.

Профессора Смирнова сменил Роман Тименчик. В строгой академической форме была зачитана сноска о русской литературе, замечательный экспонат научного источниковедения.

Послеобеденное заседание было открыто лекцией Татьяны Толстой.

Это сообщение, на наш взгляд, было незакамуфлированным проявлением неуважения к собравшемуся форуму. Начав с того, что с направленной иронией докладчица, улыбаясь, заявила, что, относясь к тем, собственно, кого собравшиеся филологи «расчленяют», изучая, она очень «сочувствует» аудитории по поводу того, насколько должно быть скучно слушать «настоящего» (опять - «живого») писателя рядом с «ординарными» академическими ораторами. По злой иронии судьбы слушать её было действительно страшно скучно; так, не подозревая о том, г-жа Толстая попала в цель. Весь доклад Татьяны Никитичны Толстой заключался, между тем, начиная с его самых первых аккордов, в простом пересказе некой книги небезызвестного англо-американского остроумного психолога Оливера Сакса, о том, как некий джентльмен искренне путал свою супругу и свою же шляпу. Всё бы ничего, но, приближаясь к финалу истории, уважаемая рассказчица несколько подзабыла развязку и, немного замявшись, отослала слушателей к самой книге. Вся лекция была соткана из разнородных банальностей, составлявших канву жизни писательницы на разных её этапах. От детских впечатлений, с угрызениями взрослой совести по поводу того, что когда-то вместе с сестрой измывалась над «противной» няней, малопочтенной старухой, к зрелым воспоминаниям о своей лекционной жизни в Соединённых Штатах. Еще в начале своего импровизированного сообщения Татьяна Никитична заявляла, что докладов на научных форумах делать не любит и не умеет. Так в чём же собственно дело? Кого и кто неволил? Чем провинились участники академического форума, заложниково ставшие свидетелями подобного доклада?

Но вот на трибуну взошёл оратор совсем другого типа. Профессор МГУ с 1977го года (с 1993г - профессор Университета востоковедения в Неаполе), Борис Андреевич Успенский, всегда отличавшийся особым универсализмом научных интересов и штудий, которому принадлежат труды по лингвистике (теория и история), искусствоведению, культурологии и общей семиологии, имеет на сегодняшний момент более четырёхсот академических публикаций, в том числе около двадцати фундаментальных книг, основная масса которых переведена на многие языки. Лекция Успенского по праву может считаться «программной» (даже в большей мере, чем выступление профессора Сегаля на открытии) лекцией конференции. Профессор Успенский сделал блестящее сообщение, идеально сконструированное, где детально показано, как исчезает уникальность русской (и советской в известной степени тоже) «учительной » литературы. Литературы нравственного пафоса, когда писатель, истинный властитель дум и душ, превращался в пастыря и поводыря, исповедальника, указующего людям на путь истинный. Пришедшая постсоветская литература являет собой образец «интеллектуальной» работы, могущей быть созданной где угодно, а не эксклюзивно в России. Тем не менее, профессор Успенский подчеркнул, что традиции «старой» русской литературы не отходят в один момент без следа: отдельные мотивы, связанные напрямую с наследием великих русских мастеров слова, находят своё специфическое применение у многих сегодняшних литераторов. Либо это происходит всерьёз, и задумано, дабы перебросить некий мостик в иные идеологические измерения, либо эта связь с классической русской литературой происходит на уровне глумления над ней и неприятия всего, что с ней ассоциируется.

Лекция Исраэля Барталя не была напрямую связана с главными темами конференции, будучи посвящённой исключительно истории русского еврейства соотносительно с историей Израиля.

Вечернее заседание проходило под председательством профессора Жолковского.

Из различных реплик, прозвучавших тогда, хотелось бы упомянуть одну. Профессор Новиков с микрофоном в руке заметил, что «последний роман Ерофеева «Страшный суд» дурно написан: там без пол-литра не разберешься». Что ж, с пол-литрой не только читать лучше, вообще жить легче. Органы восприятия улучшают свою работу и многое, что казалось трагичным переходит в жанр комедийного. Да и другие, смежные эффекты могут возникнуть у счастливого обладателя заветной пол-литры, как пелось: «И в ушах - звон... Шелестит листвой...». Тем не менее, хотелось бы понять те критерии, согласно которым последний роман Виктора Владимировича «дурно написан». Не явилось ли подобного рода утверждение очередным голословным замечанием профессора? Хотя так и не известно, какой методологической системы критериев следует придерживаться в данном случае.

По поводу последнего дня конференции нам бы в принципе не хотелось высказываться.

Если действительно был скандал и звучали не приемлемые в научной дискуссии выпады - очень жаль. Мы меньше всего склонны выступать в незавидной роли апологета критических позиций А.Гольдштейна, но если профессор Белая действительно, назвавши выступление А. Гольдштейна «словоблудием», почла сие за норму, то нам это вряд ли покажется приемлемым и достойным. Используя подобный эпитет в отношении своего оппонента, Галина Белая, вероятно мало отдавала себе отчёт в том, что подобный «критический» стиль», нацеленный на «третирование», не имеющее много общего со взвешенной дискуссией, может быть безо всяких проблем направлен на неё саму, благо материалов для этого есть в избытке. Что же двигало в этом случае Галиной Белой? Неужели непонимание такого простого факта, как разность жанров ведения исследования? Что эссеизм не равен академизму ни по форме, ни, разумеется, по сути? Или же у профессора Белой были некие проблемы с самим словесным стилем А. Гольдштейна? Не знаем, зависть ли это, или же осознание того, что она сама никогда не сможет выйти на тот замечательный уровень владения словом, что наблюдается в работах А. Гольдштейна? Взяв произвольно выбранную работу профессора Белой «Авангард как богоборчество», мы могли бы сообщить немало разнообразных любопытных фактов по поводу самых разных качеств данной статьи. Помимо того, что сам стиль в упомянутом труде выглядит убого и косноязычно рядом с тем, что обычно характеризует А. Гольдштейна (профессор Белая использует сочетания типа «неопровержимый отсвет тайны» и проч.), есть ещё масса чисто интеллектуальных и формально-академических проблем, на которые можно было бы обратить внимание соответствующей аудитории в случае, если бы об этом зашла речь (первое, что бросается в глаза - это использование только русскоязычных публикаций, наряду с не чисто русским контекстом, где листается Аполлинер и Феллини, и нету, например, таких важнейших, относительно недавних, теоретических работ по авангарду, как книги Джона Уайта и Петера Бюргера, зато широко поминаемы изыскания П. В. Палиевского).

Всё это неплохо перекликается с одним выражением Татьяна Толстой, что-де «Курёхин - дурак». Мы предпочтём никак не реагировать на подобное высказывание (и уж конечно не начнём объяснять теории Курёхина, о том, что Ленин есть по сути гриб, а всякая опера - для богатых; известно ведь, что много званых, мало избранных (да простится христианам их афористичность). И, разумеется, совсем бесполезным проектом (учитывая субстрат адресата) может оказаться попытка расшифровки или «показа» тех или иных концептов чисто музыкальной деятельности сергеевых пальцев, кои, словно всамделишные и малость апоплексические «орлиные когти» (пользуясь выражением Ханс-Хайнца Штуккеншмидта, сказанным о Марии Юдиной) отнюдь не обнажат, но, напротив «собскурят» от Татьяны Никитичны, место покойного средь обычного сонма персоналий, дорогих его сердцу - от Кешавана Маслака и Отомо Йошихиде до Сержа Летова… Курёхин в наших объяснениях мало нуждается, мир праху его, истинного авангардиста, обладающего дантевой divina insania поэта, позволявшей ему совершать любые поступки, включая и неприятно-коричневые), погоревав лишь о том, что Никита Ильич (стветла его память) почил так не вовремя, оставив без нужного воспитания тех, кто в нём явно нуждается и поныне.

В отношении послеконференционной дискуссии было бы необходимым сказать несколько слов по поводу интервью, данного Мариэттой Чудаковой А. Гольдштейну.

В этой беседе, выдержанной в несколько враждебном тоне со стороны Мариэтты Омаровны по отношению к интервьюеру, сквозили постоянные упрёки в адрес ненужной «беллетризации», совершаемой А Гольдштейном в его работах, в частности, в его книге. Не являясь адептом ажурности в исследовании, мы в свою очередь усматриваем некую непоследовательность в нынешних словах профессора Чудаковой по отношению к её прошлым действиям. Так, открывая первую «фундаментальную» и «перестроечную» биографию Булгакова, написанную в СССР, вышедшую из-под пера Мариэтты Омаровны в конце восьмидесятых, что мы там находим? Самое интересное - сам выход данного труда в издательстве «Книга», в 1989ом году в серии «Писатели о писателях». Таким образом, тогда, в те времена, Мариэтта Омаровна вовсе не протестовала против причисления себя к «беллетризационному» племени. Больше того, предисловие к этой книге написал не кто-нибудь, а Фазиль Искандер. То же - писатель. Не другой какой академический булгаковед, а замечательный писатель Искандер (кстати, обладающий великолепным чувством юмора). На этом дело не кончается: как нам сообщают в официальной редакционной аннотации, «книга написана в яркой художественной публицистической манере». Объёмнейший труд в без малого пятьсот страниц мелкой печатью имеет лишь 6 (шесть!) листов комментариев и научного аппарата. Мы это всё приводим вовсе не к тому, что книга М.О. Чудаковой несерьёзна или тем более плоха. Она переполнена материалом, скрупулёзно отобранным, и разумеется несла в себе в своё время огромную дидактическую функциональную ценность (книга Чудаковой тем более выигрывает в сравнении с одним околонаучным произведением, посвящённым Булгакову, написанным двумя израильскими авторами в первой половине восьмидесятых), но к тому, что те упрёки, которые обращает сегодня профессор Чудакова к А.Гольдштейну, в своё время могли бы быть примерены и на её фигуру. Помимо этого, звучащий в интервью другой упрёк в адрес А. Гольдштейна, что он де не знаком с трудами Мариэтты Омаровны, поскольку их не упоминает, также весьма проблематичен. Было бы целесообразно напомнить М. О. Чудаковой, что далеко не всегда отсутствие цитат из одного автора у другого свидетельствует непременно о незнакомстве последнего с первым. Весьма вероятно, что автор работы сознательно не посчитал целесообразным упомянуть какие-то работы в силу своих соображений (иррелевантность, низкий уровень, незначительность и проч.). В случае с А. Гольдштейном, он вообще располагает формальным правом неакадемического эссеиста цитировать относительно узкий круг работ, идущих в ногу с внутренней динамикой его мысли. Мы можем упрекать А. Гольдштейна в незнакомстве с теми или иными статьями и книгами до тех пор, пока он не предъявит нам свои соображения (не подчиняющиеся академическим законам) каксательно отсутствия референций на тот или иной труд.

По прошествии конференции остаётся достаточно много вопросов относительно состава участников, а также затронутых проблем, точнее тех, что не были затронуты.

Так, малопонятно (не было сказано ни единого слова), отчего не почтили столь представительную конференцию такие выдающиеся специалисты, как академик Топоров, профессор Эткинд (тогда ещё бывший в добром здравии, а ныне покойный), профессор Иванов, профессор Б. Гаспаров, др. Ирина Паперно, или популярный автор - др. А. Еткинд, д-р. М. Ямпольский, но в особенности столь важная в данном контексте фигура, как Борис Гройс. Также весьма странно, в силу каких обстоятельств были приглашены такие представители «противоположного» научному сословия литераторов, как Т. Толстая, А. Найман, в то время, как настоящие «герои» большинства сообщений - Кибиров и Пелевин - приглашены не были. Почему не оказались в Иерусалиме такие «точившие изнутри» литературный официоз клинических Леоновых да Беловых фигуры, как - Саша Соколов, Пригов, Сорокин, Рубинштейн, Пепперштейн, или репрезентанты противуположного, но крайне релевантного тут, в своей «несоветскости», фланга - персоналии плана Битова да Маканина? Самым же большим вопросом является, по нашему мнению, факт не-бытия на съезде первого русского писателя, поднявшего в повсеместной дискуссии вопрос о кончине «прошлой» художественной словесности, «могильщика» советской литературы - Виктора Владимировича Ерофеева, чья писательская репутация не нуждается в какой-либо рекламе с нашей стороны.

В ряду практически не обсуждавшихся тем, имеющих прямое, если не причинное, отношение к тематике «новой», постсоветской литературы, главными являются Александр Мелихов с определённо новой «романной» прозой, тот же Виктор Ерофеев, Владимир Сорокин, Саша Соколов - изобретатель совершенно «несоветской» манеры письма, Евгений Харитонов с его собственной эстетикой фаллических приключений.

Помимо этого, наряду с неоднократно, и, что самое интересное - всерьёз обсуждавшимися поэтическими достижениями Городецкого, Городницкого и Щербакова и других «менестрелей», начисто отсутствовал интерес к такому феномену русско-советской и постсоветской художественной жизни, который принято ассоциировать со словом «рок». Так, не только какого-либо анализа, но и вообще простого упоминания не-советской поэзии Мамонова, Озерского, Суслова, Летова, Фёдорова, Дягилевой, или на худой конец каких-то относительно удачных (а они были) вещей Башлачёва, Сукачёва, Шевчука, Цоя, Гребенщикова, Кинчева, Кормильцева, Барзыкина и других не было и в помине. Самое любопытное, что многие из этих поэтов достаточно «признаны» и в относительно «официальных» кругах, так, что никаких Америк здесь открывать не приходится (и если Алексей Хвостенко записывает с муз. коллективом «Аукцыонъ» альбом песен на стихи Хлебникова, то, по всей видимости, здесь есть о чём задуматься любителям анализировать Щербакова с Городецким).

В целом же конференция прошла удачно, и хотелось бы надеяться, не будет последней.

Ситуация с освещением этого события в средствах израильской русскоязычной масс-медиа в целом весьма характерна и для любых других «краеугольных» тем, касающихся современной русской не-массовой культуры. В русскоязычной прессе не было никаких вразумительно-описательных сообщений о конференции (исключая идиотически-ернические похихикивания «Русского Израильтянина» (в лице Евг. Сельца, отвергшего за ненадобностью и данный материал) или «стекольно-оконное» интервью одного из участников конференции, нисколько между тем не помогающее не бывшему на самом форуме читателю узнать, что же там на самом деле происходило.